Михаил Рубанков: "В искусство я пришел с восточными практиками, начитанностью и инженерной школой"
В работах Михаила Рубанкова бытовая реальность и духовные поиски не спорят друг с другом, а складываются в единый язык - с узнаваемым дзенским юмором и точностью, которую выдает инженерная привычка мыслить схемами. Художник спокойно соединяет российскую повседневность с буддийскими и индуистскими мотивами, будто это части одного конструктора, - и именно на этом стыке появляется его интонация: ироничная, парадоксальная, но не циничная.
О том, почему в его искусстве так много Востока, Рубанков говорит просто: интерес к буддизму появился раньше, чем он начал воспринимать себя художником. По его словам, в творчество человек приходит не "с нуля", а с грузом прожитого - с привычками, опытом, культурными слоями. У него этот "груз" сложился из восточных философских практик, чтения и жизни в современной России, где в памяти и быту неизбежно звучит советское наследие и опыт 1990-х. Все это - мантры, йога, буддизм, индуизм, российская реальность - переплавляется и выходит наружу уже в виде художественных жестов.
Такой способ думать действительно перекликается с тем, как московские концептуалисты смотрели на обыденность через оптику дзена и категории пустоты. Рубанков не скрывает: школа московского концептуализма ему близка. В 2025 году на персональной выставке Neti Neti он использовал серию Никиты Алексеева "12 возможностей серой пустоты" из коллекции искусствоведа Кирилла Алексеева. Само название проекта отсылает к индуистской формуле "не то, не то", когда смысл выстраивается через отрицание, отбрасывание лишнего и уточнение границ языка.
При этом он подчеркивает: сходство с классиками концептуализма не возникло из желания "делать похоже". Да, какие-то визуальные решения могут напоминать Илью Кабакова, но источник у Рубанкова другой - его собственная биография. Он пришел в искусство не только с восточными практиками, но и с начитанностью: философия, постмодернистская литература, Пелевин, Сорокин и весь этот словарь культурных "сдвигов", где смысл постоянно ускользает. И еще - с инженерной школой, которая в его случае не метафора, а конкретный профессиональный навык.
У Рубанкова два технических образования: "электроснабжение промышленных предприятий" и "проектирование нефтегазовых комплексов". Десять лет он работал проектировщиком, чертил схемы электроснабжения, довел до автоматизма чертежные шрифты и дисциплину линий. Он смеется: если десятилетие занимался чертежами, то и в искусстве рука все равно будет делать "немножко чертежи" - только уже смысловые, культурные, духовные.
К мысли о том, что искусство должно стать главным занятием, он пришел не внезапно. Творческая энергия, по его словам, была всегда: какие-то дизайн-проекты, игра на электрогитаре (он до сих пор иногда играет, и у него есть небольшая коллекция инструментов), музыка в группе с говорящим названием "Ответ: нет". Но решающим оказался возрастной рубеж около тридцати: кризис, знакомый многим, он прожил через рисование. С этого момента энергия перестала распыляться и стала собираться в практику - занятия, общение с художниками, уроки, постепенное наращивание навыка.
После переезда из Омска в Москву он прошел "Открытые студии" Центра современного искусства "Винзавод", а затем учился в Институте современного искусства "База" - экспериментальном учебном заведении, основанном в 2011 году художником Анатолием Осмоловским (признан иноагентом) и кинорежиссером Светланой Басковой; в 2024 году "База" закрылась. Рубанков формулирует эффект от учебы без пафоса: "База" действительно дала базу - не в смысле академического рисунка, а в смысле теоретического каркаса. Там, по его ощущениям, не "ставили руку", зато помогали выстроить мышление и дать тот массив теории, который без структуры редко кто осваивает самостоятельно.
Краткая биография
Михаил Рубанков - художник, родился в 1983 году в Омске. В 2005 году окончил ОмГТУ по специальности "электроснабжение промышленных предприятий", в 2007-м получил диплом по направлению "проектирование нефтегазовых комплексов". С 2005 по 2018 год работал в проектных институтах. В 2018 году ушел из найма и открыл в Омске частную школу искусств "Студия-34". В 2021 году выиграл опен-колл "Открытых студий" и переехал в Москву. В 2022-2024 учился в ИСИ "База". С 2022 года - резидент Мастерских "Винзавода".
Ключевые персональные выставки
2025 - "Железная кость", AZ/ART, Москва.
2025 - Neti Neti ("Дважды забытое"), Elohovskiy Gallery, Москва.
2023 - "Вдох - выдох", "ГРАУНД Солянка", Москва.
Избранные групповые выставки
2026 - "Ход коня", Дом-музей "Первая дача", Переделкино.
2025 - "Свой человек. Владимир Гиляровский", Музей русского импрессионизма, Москва.
2025 - "Границы видимости", ЦСИ "Винзавод".
Отдельный вопрос - можно ли "научить художественному мышлению" в институтах вроде "Базы" или у Иосифа Бакштейна: иногда на отчетных выставках действительно встречаются объекты, которые выглядят как современное искусство, но не держат смысла. Рубанков отвечает жестко: художественное мышление либо есть, либо его нет. По его наблюдению, если оно присутствует, то проявится даже в самой "нетворческой" профессии - в том, как человек видит связи, как выбирает форму, как задает вопрос. А образовательные среды важны прежде всего как "маячок" - возможность сверяться, понимать, в каком поле ты находишься и куда двигаешься.
Если же задатков нет, внешняя "современность" легко превращается в подмену: форма имитируется, а внутренней необходимости не появляется. Поэтому ценность учебы - не в том, чтобы "сделать художника", а в том, чтобы ускорить осознание собственных инструментов: что ты выбираешь, почему ты это выбираешь, и чем твой жест отличается от декоративной оболочки.
Есть еще одна важная тема, которая помогает понять Рубанкова: парадоксальная близость буддизма и концептуализма. И там, и там внимание направлено не столько на "картинку", сколько на устройство восприятия. Буддийская практика учит замечать, как ум цепляется за образы и ярлыки; концептуализм - как язык конструирует реальность и как пустота между знаками может быть содержательнее самих знаков. В этом смысле "пустота" у Рубанкова - не отсутствие, а рабочее пространство, где зритель сам достраивает смысл.
Отсюда вырастает и его дзенский юмор: он не про шутку ради шутки, а про мгновенное смещение оптики. Смешное у него часто выступает как прием "остановки" - когда привычное становится странным, а странное вдруг оказывается слишком узнаваемым. Это тот же механизм, что действует в удачном коане: логика ломается не ради эффекта, а чтобы показать границы логики.
Наконец, Рубанков много размышляет о сходстве искусства и мемов - не по уровню "серьезности", а по принципу работы. И мем, и художественный образ могут действовать как компактный носитель смысла: короткая форма, мгновенная считываемость, точное попадание в культурный контекст. Но если мем чаще живет скоростью распространения, то искусство претендует на длительность - на то, чтобы один и тот же знак раскрывался по-разному при повторном просмотре, в другом состоянии, в другой биографии зрителя.
Инженерный опыт тут неожиданно помогает: привычка мыслить системами заставляет проверять конструкцию работы - где опора, где слабое место, где зритель "проваливается" в чтении. Поэтому его визуальные решения нередко выглядят простыми, почти "техническими", но за этой простотой стоит расчет: что оставить, что убрать, где сделать паузу, а где дать зрителю слишком узнаваемую деталь - чтобы она сработала как крючок.
Тем, кто пытается совместить "несоединимое" - духовные практики и бытовой материал, личную биографию и общие культурные коды, - его путь показывает важную вещь: соединение работает только тогда, когда оно прожито. Восток в его работах - не декор и не экзотика, а часть личной оптики. Российская повседневность - не фон, а среда, которая сопротивляется и одновременно питает. А искусство становится местом, где эти слои не маскируют друг друга, а проявляют - и смешное, и болезненное, и тихое, и точное.
